Жизнь на границе (главы из книги «Мое наследие»)

Иван Адамович Тарасевич. Ветеран Великой Отечественной войны, Почётный гражданин Ивацевичского района. Гражданин своей страны, патриот своего края в том самом полном смысле этого слова, которым бы мы хотели наполнить его. В его книге строчка за строчкой, страница за страницей открывается самая главная правда о нас, как о гражданах своей страны. Ты начинаешь понимать: большая любовь к большой Родине начинается с маленькой любви ко всему твоему, родному.
«Мое наследие» – так назвал Иван Адамович Тарасевич свою книгу, которая вышла в 2017 году. Закрывая последнюю страницу, понимаешь и осознаешь истинный смысл этого заглавия. Наследие ветерана – его любовь. Любовь к родной деревне и городу, родителям, жене, детям, работе, которая вкупе стала любовью к своей
стране, к самой жизни.
В преддверии нового праздника – Дня народного единства – нельзя не перечитать страницы из этой книги. Чтобы узнать из первых уст настоящую историю.

 

В среднем течении реки Морочь (у нас ее называют просто Морочанка) раскинулись две деревни с одинаковым названием Величковичи – Старые и Новые. Вначале это было одно поселение. Величковцев рождалось больше, чем умирало. В то время наши женщины рожали столько, сколько получалось. Малочисленных семей было единицы, а многодетных, по восемь-десять человек, – сплошь и рядом.
В старой деревне стало тесно, расселяться было некуда. Вот и облюбовали место за рекой. Селились на своей земле, разработанной ранее предками, используя условия местности. Деревню назвали Новыми Великовичами, но это были больше отдельные хутора, чем деревня.
…Красная Армия собралась с силами и, после поражения под Варшавой, перешла в контрнаступление. Но сил у неё хватило только, чтобы освободить Минск, Бобруйск, Слуцк, Старобин и Старые Величковичи. Граница установилась по реке Морочь, и Новые Величковичи остались под Польшей.
В районе Новых Величковичей находились сенокосные угодья граждан Слуцкого, Старобинского и Краснослободского (Выз-
ненского) районов, поэтому не учитывать нужды и требования какой-то части населения было нельзя. Поляки отошли на 3-4 километра, получив взамен равнозначную площадь в районе Столбцов. Мама не раз рассказывала, как при поляках они ходили вброд через реку в новую деревню. Там была родня. Поляки их ловили, сажали в подвалы, допрашивали. При задержании стреляли, заставляли ложиться на землю, где попало – в грязь, в болото.
Люди свободно вздохнули – все же пришли свои. Пограничники стояли постоем в деревне. Потом в урочище Муравейно – это в одном километре от деревни – построили казарму, дом для начсостава, баню, конюшню, навес для сена и другие нужные для жизни солдат сооружения. На то она и граница, чтобы ее охраняли. А для нас началась жизнь в условиях пограничного режима. Паспорта помечались особым штампом (визой).
Отношения с Польшей были не из лучших. Почти каждый день происходили нарушения границы, объявлялись тревоги. Возникали перестрелки, как с польской стороны, так и с нашей. Характерен один случай, о котором мне пришлось узнать много лет спустя от участников тех событий. В частности, от Григория Степановича Карасёва. Оказывается, в районе нашей заставы было «окно» для прохода партизанского отряда К. П. Орловского (Мухи-Михальского). Отряд действовал на территории Ганцевичского, Барановичского и Ляховичского районов, находящихся тогда на польской стороне. После проведенных операций возвращались на территорию СССР, отдыхали.
Так вот, один раз, после завершения операции на территории Ганцевич-ского района, отряд на рассвете перешёл границу в районе деревни Вейно в урочище Белыни. Отряд преследовался польской жандармерией. Люди устали. Но, перейдя границу и оказавшись на территории СССР, расслабились. Прилегли отдохнуть. Хорошо, что выставили охрану. Поскольку отряд изрядно насолил полякам, то продолжалось его преследование и через границу. Утром рано при восходе солнца по росе хорошо было видно, куда повели следы. Поляки настигли партизан в метрах трёхстах от границы. Вступили с ними в бой. Партизанам помог наряд пограничников. По тревоге «в ружьё» была поднята застава. Поляки быстро отступили на свою территорию. Были убитые с обеих сторон.
Тревоги на границе бывали часто. Были вооружённые нарушители границы, а были просто перебежчики – люди, жившие не в ладах с польскими властями. А иные «шукали лепшей доли», не зная того, что попадут «с огня да в полымя».
Пограничники впоследствии шеф-ствовали над деревней, школой, избой-читальней, а потом и над колхозом. Проводили собрания, читали лекции о международном положении, давали концерты художественной самодеятельности. Застава дружила с молодёжью. В деревне, как и во всей стране, пограничников любили.
…Худо-бедно люди жили, трудились. Появилась изба-читальня и начальная школа. В 1934 году построили школу, но через год она сгорела. Вновь построили новую, более удобную. Началась борьба за ликвидацию неграмотности (ликбезы). Вначале учили расписаться, а потом уже читать и писать. Вся эта работа проводилась не только в школе, но и подворным обходом, бесплатно. Многие шли на это охотно, а некоторые отказывались. Дескать, за плугом мне грамота не нужна. В конечном итоге, совсем неграмотных в деревне осталось мало.
Жизнь колхозная
Пошли разговоры о колхозах. И скоро от разговоров последовали практические дела. Люди жили неодинаково: были бедные, были несколько богаче. Одно хозяй-ство имело конную молотилку. Потом это хозяйство было отнесено к числу кулацких, хотя ничего кулацкого в этой семье не было – они жили не лучше любого среднего хозяйства.
Однозначно, как бедные, так и те, кто побогаче, в колхоз вступать не хотели. Кампания коллективизации деревни началась в конце 1930 – начале 1931 года. Каких только агитаторов и уполномоченных не перевидала деревня: из Минска, Слуцка, Старобина, Копацевичского сельсовета. Не остались в стороне и пограничные заставы. Уговаривали, обещали хорошую жизнь, просили и требовали. Особенно строптивым доводили так называемое твёрдое задание. Начисляли такой налог, что хозяйству уплатить его было не под силу. Налагались непосильные поставки зерна и других сельхозпродуктов. Хозяйство Жука Василия отнесли к числу кулацких.
…И люди пошли в колхоз. К 1933 году на две деревни остался один единственный единоличник – Грицевич Прокоп. И был таковым до конца своей жизни…
Колхоз создали. Прислали и председателя. Это был пролетарий в полном смысле этого слова. Он был из числа двадцатипятитысячников, похож на Шолоховского Давыдова из романа «Поднятая целина». По национальности украинец, фамилия – Заднепровский (забыл его имя и отчество). В разговоре, почти за каждым словом, у него звучало «оце». Руководил хозяйством по командам сверху. Протянул он в занимаемой должности до 1938 года.
Новая колхозная жизнь начиналась плохо. За работу начислялись трудодни по разработанным нормам выработки. Чтобы заработать трудодень, нужно было весь день изрядно попотеть. Расчёты производились в конце года. В конечном итоге на заработанный трудодень выходило получить 200-300 граммов зерна. Редко, когда 500 грамм или больше. Почти столько же картофеля. А что касается денег, то их платили копейки – 10-15 копеек на трудодень. А труд был каторжный – все работы приходилось выполнять вручную. Пахали лошадьми, а сеяли руками. Рожь, ячмень и овёс женщины жали серпами. Картофель сажали и копали тоже вручную, также пололи, рвали и обрабатывали лён. Един-ственной механизацией с применением коней был обмолот зерна – в колхоз поступила конфискованная у «кулака» В. Жука конная молотилка.
1933 год был голодным. Рвали, варили и ели лебеду. Женщины со старой деревни на работу и с работы не могли идти, часто садились, чтобы отдохнуть. Им стоило больших физических усилий преодолеть два километра пути. Почему-то старая деревня жила беднее новой. Некоторые люди пухли с голоду. Но, как говорится, Бог миловал, с голоду не умер никто. Просили у председателя колхоза выдать авансом 20-30 кг зерна на хлеб. Некоторым выдавали. Выручали свои подсобные хозяйства, лес, река и исконная смекалка полешуков, их трудолюбие и взаимопомощь.
Уже осенью в Старобине начали продавать хлеб по половине булки на руки. Выстаивали несколько очередей, но домой приносили, в конечном итоге, две или три булки хлеба. Так и перебивались. В нашей семье хлеб не выводился и, хотя лебеду варили и мы, такого бедственного положения не было. Отец выделял нам каждый раз по кусочку хлеба. Хотелось больше, но отец был строг – больше не давал, да и себя он ограничивал, съедал кусочек чуть больше нашего.
Голод пережили. Жизнь постепенно начала налаживаться. На заработанный трудодень получили почти по 1 кг ржи, 300 г проса, 200 г ячменя, 2 кг картофеля да плюс картофель с приусадебных участков. Можно сказать, что прожиточный минимум был обеспечен, а некоторые смогли создать и определённый запас.
Сентябрь, 1939. Беларусь – и за границей…
17 сентября 1939 года, когда мы были в ночном, к нашему огню подошёл незнакомый командир Красной Армии. Нас ещё удивило, что не в пограничной форме. Спросил, далеко ли до заставы. Мы несколько смутились, ибо нас постоянно учили бдительности. Но подозрения наши развеялись, когда увидели ещё военных и услышали обращение к нему – товарищ капитан. Погранзастава от нас была с полкилометра, так мы и сказали, что застава почти рядом, идите по дороге. Мы сразу обратили внимание, что солдат много и все они в полной боевой выкладке. Кроме оружия, у всех были противогазы и сапёрные лопатки. Мы знали, что Польша воюет с Германией, и поэтому подумали, что немцы подходят к нашей границе. О том, что Польша владела частью Беларуси, нам мало было известно. За границей – Польша, иначе мы не понимали. И что наши солдаты идут освобождать Западную Белоруссию, для нас было непонятной новостью.
Но через минут пятнадцать в стороне границы начался бой. Возникла активная ружейно-пулемётная перестрелка, которая продолжалась более часа. Как потом выяснилось, границу должны были сломать пограничники и обеспечить дальнейшее развитие боевых действий полевым частям, одну из которых мы встретили. Пограничники вступили в бой с солдатами польской заставы, которая располагалась в Песчанке. Польский наряд обнаружил нарушение границы с нашей стороны, поднял тревогу. Застава подготовилась к обороне. А потому наша застава понесла значительные потери. Хотя две недели Польша воевала с Германией, но сдаваться польские пограничники без боя не собирались. Пока подошли части регулярной Красной Армии, бой между пограничниками с двух сторон закончился.
Сколько погибло солдат с польской стороны, неизвестно – всё хранилось в тайне. А наших погибло пять человек. Похоронены на заставе в урочище Муравейно.
Через несколько дней прибыл новый начальник заставы, и она продолжала выполнять свои функции. Пограничники продолжали охранять границу. Из Западной Белоруссии никого не пускали к нам, не пускали туда и нас. Правда, было несколько прорывов со стороны родственников из деревень Рожан и Гоцк. Но тут же их выпроваживали обратно. Граница охранялась вплоть до начала Великой Отечественной войны.
Прошло ещё полтора года. Несколько окрепли мои руки и плечи. Стал ходить иногда, в свободные от ночного дни, в бригаду на сенокос. Правда, компоновались мы со своими сверстниками, иначе за мужчинами не вытянешь. У них и прокос пошире, и идут они быстрее. Взрослые выкашивали в день иногда по 0,5 га, в зависимости от травы, мы же косили самое большое 0,3 га.
Однажды, в начале июня 1941 года, пришёл к нам бригадир и принёс газету «Правда». В ней было знаменитое сообщение ТАСС. Тут же многие высказали мнение, что войны не избежать.
Войну ждали, её неизбежность казалась естественной, но её начало застало всех врасплох, просто ошеломило. Каждый отдавал себе отчёт, что война несёт людям несчастье, смерть и горе. Человек живёт в ожидании самого худшего: разрухи, гибели родных и близких людей, но то, что произойдёт с деревнями Старые и Новые Величковичи, никто не мог предвидеть или предугадать…